Тяжело дыша, мужчины выбрались на вершину.

— Да!.. — потрясенно протянул Георгий.

Одно дело знать, что находишься в самом сердце мохового болота, рассуждать, что в длину в нем километров сорок, а в ширину чуть меньше десяти — другое дело увидать это своими глазами. Пейзаж, казалось бы примечательный лишь своим однообразием, в таких масштабах обретал значение вселенского символа. Всюду, покуда различал взор, топорщили японски-изогнутые ветки, усаженные почернелыми старыми шишками, чахлые в рост человека сосенки. Свободные от карликовых сосен мокрые речажины уходили вдаль длинными ярко-зелеными языками. Пятна высокого красного мха казались каплями охры, сорвавшимися с кисти титанического живописца, осмелившегося писать этот слишком большой даже для него простор. И без того далекий лес отодвинулся еще дальше, окунувшись в голубой туман горизонта. Лишь несколько островков вроде того, на котором они стояли, но поменьше, создавали необходимую каплю разнообразия.

— Страшно, — сказал Георгий, кивнув вниз. — Туда спустишься, и ты как на блюдце у кого-то. Или, еще хуже — под микроскопом. Ты — инфузория, а оно сверху, огромное. Теперь понимаю, почему предки бога изобрели.

— Лось бежит, — перебил Артем, показывая пальцем на серое пятно, плывущее среди засохших вершинок. — Ребятня, лося видите?!.

— Ура!.. — завопили с соседних деревьев.

Лось продолжал двигаться, не меняя хода, и вскоре скрылся за одним из островов.

— А ведь нам пора, — спохватился Артем. — Дома уже волнуются, что нас с детьми так долго нет.

Когда они спустились вниз и гуськом двинулись по вымешенной ногами ягодников моховой тропе, Артем произнес, обращаясь сразу и к товарищу, и к обоим детям:

— Больше всего меня на мху поражает несоответствие огромного пространства и тщательности отделки детали. Видели, сколько здесь всего, а ведь любая нитка плауна ювелирно отделана, всякая сосенка в сад камней просится, на каждой кочке росянка ютится, пьяника, другая травка. Лягушата разные…