— Зачем раздавила-то? — вспомнился нюркин голос.

— А чтобы не хапал больше, чем унесть может…

Настя поднялась с постели. Непонятная тоска холодными пальцами сжала грудь. Шумно сдвинув стул, Настя сделала в темноте три шага, опустилась на холодные плахи пола. Где-то впереди, в красном углу висели иконы. Настя не часто вспоминала о них. По праздникам ходила в церковь в Погост, остальные дни обходилась так. Домашнее благословение не казалось святым, и, когда случалось, по одиночеству Настя беседовала с ликами, то в этих разговорах было немного почтительности. Егория-победоносца фамильярно звала судариком, Николу — старичком, деву Марию — так и вовсе «девахой».

— Что, деваха, жалеешь своего парня-то? — спрашивала Настя, обтирая пыль. — Жалей.

И вот теперь, стоя на коленях перед невидимыми досками, Настя била поклоны, не зная, на что жаловаться, чего просить.

Леночка заворочалась под одеялом и, проснувшись, испуганно позвала:

— Бабуля, ты что?..

— Грех… — выдавила Настя.

— Да какой у тебя грех? — Леночка нашарила на столе коробок, зажгла спичку.

— Комара убила. Совсем, насмерть.

— Ты что, с ума рехнулась?!

Леночка прошлепала босыми ногами к выключателю. Комнату залил яркий, чужой свет.

— Что ты, бабуля, опомнись, какой комар?

— Комар, — повторяла Настя. — Он ко мне по-хорошему, без трактора, а я его насмерть убила. Грех…

ЯЩЕРА

Последние сотни метров дались особенно тяжело, кочкарник шел как специально неровный, выдергивать ногу из хищно хлюпающего мха было все труднее. А под конец у самого берега, как это обычно бывает, встретилась топкая полоса, и пришлось тащиться вдоль нее, выискивая упавшую березу. И как странно было почувствовать под ногами твердую землю, идти, удивляясь быстроте и легкости ходьбы.