Тогда же столкнулась Панька и с бабкой Тоней. Древняя старуха, хорошо помнившая еще барскую крепость, конечно, на острова не бежала, оставалась в своем доме в Рубшино, даже фотографии родных со стен не сняла, хотя многие изображенные там были военными и с орденами. По ночам часто раздавался стук в бабкино окно, и старуха, изругав гонца, что из лесу в деревню за травой бежит, передавала вязки трав, вместе с наказом «вашей девке», как с этой травой поступать. Старухиных проклятий не боялись, напротив, опасались похвалы. Говорили про бабку Тоню, что у нее дурной глаз, и не без причины говорили. Замечали люди за ней такое свойство. Но и помочь бабка Тоня умела лучше других, и в болезни, и просто в беде.

Война бабку Тоню не тронула, а вот в голодную сорок шестую весну ей заплохело. Фельдшера в колхозе не было, люди по привычке послали за партизанской сестрой, хотя Паня ничем не умела помочь умирающей, но никак не могшей преставиться старухе.

Вечером бабке Тоне стало получше, она открыла глаза и позвала неожиданно ясным голосом:

— Подь-ка сюда, девонька…

Паня подошла, бабка Тоня глянула на нее, спросила:

— Ты, что ли Панька замошинская?

— Я.

— Ну и как, помогали мои травки?

— Помогали.

— А теперь, девонька, ты мне помоги. Мне уже никакая польза не нужна, мне помереть осталось.

— Ну что вы, бабушка…

— Ты не бойся, я не отравы прошу. Свечку за меня поставь.

— Бабушка, я же комсомолка, — растерялась Паня, — нам в бога верить не положено.

— А ты не верь. Ты в церкву к заутрени приди, свечку поставь богородице скорбящей и скажи: «За спасение души грешницы Антонины». Обещаешь?

— Обещаю, баба-Тоня.