— Обсуждать тут нечего, предлагаю — гнать ее из комсомола, — и первый поднял руку. Зорко обвел взглядом собравшихся, и руки остальных тоже неуверенно поползли вверх.

Только андреевский Леха, панин одногодок, продолжал сидеть, разглядывая сцепленные на коленях руки. Так же как и Колька был Леха бит войной, но не на фронте, а здесь же на мху, в партизанах. Осколочный шрам косо пересекал его лицо, невидящий глаз чуть поблескивал из-под опущенного века, поэтому казалось, что Леха подмигивает кому-то.

— Ты почему не голосуешь? — колькин голос поднялся на зловещую надрывную ноту.

— Я голосую, — сказал Леха. — Я против.

— Как это против?

— А так. Ты Паньку без году неделя знаешь, а я с ней войну на островах мыкал. Панька в отряде за сестру милосердия была. Сколько народу они с бабкой Тоней из могилы вытащили, — Леха провел пальцами по шраму на лбу и продолжал, уставившись мертвым, подмигивающим глазом в переносицу бригадиру: — И сейчас она и в церковь ходила, и на поле опоздала не из-за себя, а потому что о покойнице Тоне старалась. Ей учиться надо на фельдшера, а может и на доктора, а ты из комсомола гнать! Кто ж ее возьмет после такого?

— Ясно… — протянул Колька. — У вас тут порука. Спелись. Но у меня это не пройдет, здесь я партизанщины не допущу…

Паня увидела, как багровея полез из-за стола Леха, и упредила его, сказала зло и хлестко:

— Дала бы тебе по морде за такие слова, да рука на калеку не поднимается. А ты, к тому же, и воин знатный. Так что живи, коли получится.

Колька хлебнул раскрытым ртом воздуха, сел, потер лоб целой рукой.

— Хорошо, — сказал он дребезжащим голосом. — Позиции определились. Большинство за исключение. Переходим ко второму вопросу. А посторонних, остро улыбнулся он, — попрошу очистить помещение…